Прочитав его «Море-океан», литературоведы скажут, что Барикко пишет так, как набегает морская волна. И они будут правы. Нет ничего нежнее и беспощаднее. Дойдя до последней страницы City, читатели подумают, что Барикко пишет так, как люди гуляют по городу. И они будут правы. Нет ничего более запутанного и целенаправленного. Начиная рецензию на «Замки гнева», критики заметят, что Барикко пишет так, как воздвигаются здания или набирают скорость локомотивы. И они будут правы. Нет ничего более четко продуманного и стремительно мчащегося. А еще он пишет, как играют музыку - джаз или рок-н-ролл («Легенда о пианисте»), как проливают кровь -- свою или чужую («Без крови»), как рассказывают историю -- такую или эдакую («Такая история»). Нежно кусая за ухо, проводя пальцами по всем позвонкам, Барикко останавливается на шее читателя и, враз прекратив это эстетическое зрелище, эту сентиментальную роскошь, крепко сдавливает ее руками так, что читатель задыхается от собственного кашля. А Барикко улыбается и отпускает очередную шуточку. Его тексты - это чувственная эротика и кровавое насилие, всеохватная тишина и льющаяся музыка, легкий смех и серьезные размышления. Читая Алессандро Барикко, понимаешь, что по-настоящему писать -- это быть всем. А владеть словом -- это владеть миром.

Впрочем, довольно лирики. «С цифрами не поспоришь, падре Плюш. Остальное -- лирика». Так вот о цифрах.

Выглядит Алессандро Барикко неприлично нормально, некарикатурно, живет не затворником, на семейное положение не жалуется -- в общем, безобразие полное, хуже образ для писателя-интеллектуала придумать сложно. Ему 52 года, на его счету два образования (степень по философии и диплом консерватории), восемь романов и один фильм, в котором тоже не обошлось без цифры («Лекция 21»). И если любовь к словам у Барикко от поэта, то нежная привязанность к цифрам, как и фактам -- от энциклопедиста или ученого. Недаром чтобы хоть как-то разобраться в этой жизни, навести порядок в этом хаосе, его герои тоже пытаются каждый по-своему систематизировать и пронумеровать представления о мире (тетрадка Пента с жизненными истинами, энциклопедия пределов Бартльбума, каталогизация газетных вырезок Горо). 

Читая ритмично пульсирующую и живописно раскрашенную прозу Барикко, не сразу догадываешься, что лишь на первый взгляд это полная художественная выдумка. На самом деле итальянский писатель хватается за исторический факт, за четкую дату и выкручивает их по-своему. Шхуна «Медуза» вместе с врачом Савиньи действительно тонула, хрустальный дворец, построенный Джозефом Пакстоном, пылал в огне, локомотив «Ракета» выиграл состязание в 1829 году, а чудак Пекиш -- пародия на авангардистов Шенберга и Кейджа. 

Однако используя реальные цифры и факты, Барикко говорит отнюдь не о них. В каждом своем романе он под микроскопом исследует судьбу. Не чью-то, а вообще. Судьба. Что же это такое?

В каком-то смысле Барикко бесчеловечен. Его занимают не герои, но идеи, не обстановка, но явления, не люди, но пути, не автомобили, но дороги. Жизнь его персонажей - это материал для создания метафор. Метафор судьбы. Как соединяются эти две точки - начальная и конечная? Что между ними? Четкий путь или виляния? Уверенные шаги или торможение? Барикко выпрямляет и искривляет жизненные линии, закольцовывает и обрывает их. Может, судьба -- это река, впадающая в свое море («Море-океан»), или поезд, мчащийся по проложенным рельсам («Замки гнева»), или бильярдный шар, катящийся к своей или чужой лунке (City), или пуля (City), или кольцевая дорога («Такая история»)?.. 

Но среди этих метафор главное у Барикко остается неизменным: найти свою судьбу - это посвятить себя своему призванию, каким бы нелепым оно ни было. Его герои беззащитны перед собственными идеями и страстно влюблены в них. Мечты их губят, беспощадно сводят с ума, злорадно потешаются над ними... но делают их жизнь по-своему прекрасной и наполненной смыслом. И нет спасения от этого парадокса. Поэтому если уж рисовать море, то только морем. Если уж строить дворец, то только из стекла. Если уж мстить, то мстить до конца. Нелепая жизнь. Прекрасная жизнь.

- Когда все кончится, здесь не найдется ни одного человека, который бы делал одновременно столько чертовых вещей, как ты.

- Ничего не кончится, Андерсон.

- Да кончится... и ты представить себе не можешь, сколько ошибок ты наделаешь...

- Что ты говоришь, Андерсон?

- Я говорю... я хотел бы сказать тебе... не бросай это никогда.

(«Замки гнева»)

Выживают у Барикко только те, кто бросает свои «чертовы вещи», освобождается из плена своих бесполезных идей. Только много ли смысла в таком выживании? К чему эта жизнь, если в ней утихала музыка? Музыка очаровательного безумия.

Окончив консерваторию по классу фортепиано и издав две музыковедческие работы, Барикко-писатель остается предан музыке. И дело даже не в том, что первый его фильм стал своеобразной лекцией по музыковедению. Сами его тексты -- это музыка полутонов: завлекающая, убаюкивающая, будоражащая. Торжество свободы восприятия. Музыка, где нет главной темы. Где все звуки равноценны, где все герои равнозначны. 

Иногда эта музыка почти останавливается. Барикко пишет одно слово. Где-то вдали виднеется другое. Между ними -- пропасть. Точка. Весь мир трепещет в этих нескольких буквах. Все замирает. И снова -- погоня. Звуки выливаются потоками. Барикко повторяет их: один за другим, один за другим. Слова, абзацы, конструкции, идеи... Вихрь. Водоворот. Что для него эти повторы? Случайность? Поверхностная красота? Не будь у Барикко музыкального образования, можно было бы поверить и в такую нелепость. Но он прекрасно знает, как прогремели на весь мир минималисты в середине прошлого века. Что сотворили они своими музыкальными повторами: они приравняли слушателя к композитору, дав ему уверенность в следующей ноте. Именно так. Уверенность. Заставляя своих героев многократно совершать одни и те же поступки, проговаривать одни и те же фразы, Барикко объясняет: «Детям нужна уверенность». Читатели, они ведь как дети. Им тоже нужна уверенность. И в этом они ничем не отличаются от самого Барикко. От человека, повторяющего удивительные истории.

Пытаясь нарисовать своими текстами траекторию судьбы, Барикко непрестанно думает: зачем нужны все эти истории? Откуда они берутся? Кто надиктовывает эти сюжеты? Ответов у Барикко много.

Быть может, это ангел рассказывает внутри нас жизнь и помогает не упасть в пустоту: так появляется пронзительно красивая симфония ночи, когда Элизевин, не видевшая ничего, и Томас, повидавший слишком много, пытаются вернуть друг другу жизнь... Но иногда ангела сменяет обозленный демон: так рождается последний монолог Горо, переходящий в вопль: «Я просто хотел жить, ублюдки!»

Не исключено, что рассказчик - это маленький ребенок внутри нас, который, сжавшись от страха и закрыв глаза, сворачивается калачиком и начинает придумывать истории, чтобы избавиться от мерзостей в душе и отыскать истину: так возникают герои-дети, маленькие ангелы-хранители, объясняющие взрослым, где у моря глаза, и дарящие им сны. Но иногда мерзости снова подступают к горлу, и тогда ребенок кричит: «Что же это за истина, если она смердит трупами и зарождается в крови, питается болью, живет в людском унижении и торжествует там, где разлагается человек? Чья это истина? Не понимаю. Не о том я мечтал долгими зимами, когда мечтал об этом».

Но вероятнее всего эти истории - труд незнакомца, который, запершись в дальней комнате, все пишет и пишет, пытаясь высказать море... «Высказать море. Вот что нам остается. Мы утеряли кресты, погребли стариков, расточили волшебство, и если не хотим молча умереть в поединке с ним, нам не обойтись без оружия, не обойтись».

И Барикко, вооружившись словом, слушая своих ангелов и демонов, избавляясь от мерзостей и пробираясь к истине, высказывает: бескрайность моря, поэзию поездов, скорость автомобилей, губы Джун, геометрию войны, причуды Шатци, дождь, как хорошо, что есть дождь, круги дорог, путь... И между строк, между нот, между образов он говорит о бесконечности. Когда погибают его герои, остается их путь. Судьба. И даже если этот путь ведет к смерти, сам по себе он бесконечен.

«Если есть на свете место, где тебя нет, то это место здесь. Уже не земля, но еще и не море. Не мнимая жизнь, но и не настоящая. Время. Проходящее время. И все». 

Все.