1954 год. Маршал Тедди Дэниелс (Леонардо Ди Каприо) вместе с новым напарником Чаком Оулом (Марк Руфалло) едет на остров, где в изоляции от большой земли обитают социально опасные сумасшедшие, на совести которых по одному или несколько убийств. Маршал должен найти сбежавшую пациентку (в этом месте нет заключенных, здесь только пациенты), утопившую трех своих детей и отказывающуюся принимать реальность такой, какая она есть. На самом деле поимка пациентки для Дэниелса - лишь предлог, чтобы попасть на Остров проклятых, где, по его догадкам, проводятся страшные эксперименты над человеческим мозгом. Но пребывание в этом Богом забытом месте накладывает отпечаток на состояние Дэниелса: приступы мигрени, ночные кошмары и галлюцинации, в которых маршала посещает сгоревшая заживо жена, перемешиваются с воспоминаниями об освобождении узников в Дахау, в котором он принимал непосредственное участие. По мере учащения приступов начинает казаться, что Тедди Дениелс попал в ту же переделку, что и герой из «Шокового коридора» Сэмюэла Фуллера: здоровый разум, поддавшись окружающему безумию, начинает уподобляться больному. Ощущение это меняется только под конец фильма.

Экранизация одноименного романа Дениса Лихэйна, завладевающая вниманием зрителей до последней секунды, сделана в лучших традициях «черного» американского кино и наполнена реминисценциями из фильмов-предков: «Шокового коридора» Фуллера, «Змеиной ямы» Литвака и нескольких картин Роберта Сиодмака. Скорсезе использовал классику послевоенного кинематографа без претензий на диалогичность с определенными режиссерами. Эти фильмы давно стали частью общей культуры, как и сам факт холокоста, который Скорсезе превращает в одно из навязчивых воспоминаний главного героя. Только в случае с холокостом перед словом «культура» нужно ставить приставку «анти». Вдохновившись мрачной стилистикой и тематикой фильмов-нуаров, Скорсезе выбрал для собственной картины не менее тревожное звучание, собрав для саундтрека композиции классиков авангардной музыки. Дребезжащие звуки Кейджа, Фелдмана, Лигети, Шнитке и других, выразившие во второй половине XX века травму человечества, разлад и дисгармонию в мире, нагнетают атмосферу не хуже, чем темные лабиринты клиники и лица сумасшедших. А главное - эти звуки по-прежнему понятны. Паранойя, страх и непроходящее напряжение, которые испытывал мир в послевоенное время, легко рифмуются с нынешним состоянием общества, ощущающего постоянное присутствие невидимого врага.

Концовка фильма, не стоящая на службе у линейного повествования, постфактумом разъясняет каждую сцену, поэтому смотреть его нужно очень внимательно. Так называемый twisted ending меняет все отношение к происходящим событиям. И если некоторые эпизоды поначалу кажутся полупародийными (нарочито повторяющаяся фраза в духе Брюса Уиллиса «Я спасу тебя!») или неуместно эстетизирующими то, что эстетизации не поддается (груды мертвых тел, припорошенных снегом), то последние минут двадцать все расставляют по своим местам, и шаблонный образ героя-спасателя перестает вызывать ироничную улыбку. А если улыбка не сходит с вашего лица и во время финальных титров, то вы автоматически сами начинаете понимать, что у вас сработали защитные механизмы, о которых так много говорилось с экрана. И в принципе это уже первый сигнал для того, чтобы кое о чем задуматься, ведь грань между безумием и нормой весьма подвижна. Тем более когда безумие превратилось в экзистенциальную необходимость.

Интересно то, как просто удается Скорсезе ввести зрителя в заблуждение относительно врачей на острове. Конечно, во многом здесь заслуга удачного кастинга, потому что главврачам с такой внешностью сам Бог велел проводить садистские опыты. Но есть у этого зрительского желания обмануться и другие причины: коллективное сознание изначально настроено против инстанции, которая решает, кто болен, а кто здоров, и, следовательно, под предлогом ограждения «общественного тела» от опасности может расправиться с любым человеком, найдя хоть какую-то зацепку. А такие зацепки есть всегда. В фильме звучит мысль о том, что у любого человека в прошлом есть событие, которое психиатры при желании смогут назвать травмой, положившей начало личному безумию. Но весь XX век породил множество очагов для коллективного безумия и испещрил ранами общественное тело: войны, холокост, ядерное оружие, террор. Поэтому ответ на вопрос, где настоящий сумасшедший дом - на изолированном острове или на большой земле, - не так уж очевиден. Не зря пациенты в фильме не хотят выбираться с острова, потому что не знают, что им делать с собственной свободой в мире, где появилась атомная бомба. Последняя фраза, произнесенная Леонардо Ди Каприо: «Как думаешь, что лучше: жить монстром или умереть человеком?», - это не только слова конкретного героя, но и не дающая покоя мысль в коллективном сознании, пораженном и зараженном трагедией... И если эпиграфом к «Шоковому коридору» Фуллера стояла цитата из Еврипида: «Кого боги хотят уничтожить, тех они сначала сводят с ума», то для «Острова проклятых» релевантнее звучала бы перефразировка: «Кого боги хотят спасти, тех они сводят с ума».